ice age coming

я чаще на twiter.com/rukeba, чем на friendfeed.com/rukeba и чем на rukeba.com/blog/.

А блог с аккордами для гитары всё растёт!

пою на django

.

Вот раньше критериями естественного отбора были умения добывать еду, построить жильё, обогреть его. А теперь - умение переходить нерегулируемый перекрёсток в центре мегаполиса.

.

Проблемы.
С девушками или жёнами.
Есть у всех парней или мужей.
И сменой девушки.
Эти проблемы не решаются.

.

Проснулся я утром.
Здорово так.
Комната, окно, небо, солнце.
Стрижи голосят.
Я и чист.
Как дитя.
Ничего непомню, не знаю.
Нирвана.
.
А потом.
За две секунды.
Я понимаю.
Кто я.
Где я.
Что вчера.
Что сегодня.
Вставать, бежать.
.

Для кого-то это.
Набор обьектов. как в c++ и java.
А для кого-то.
Набор процессов. как в erlang.

Для кого-то это.
Поток проблем.
А для кого-то.
Процесс решения проблем.

.

Он.
Безумно умный мужчина.
Она.
Ужасно красивая женщина.
Семья.

.

Кто я и где я?
Почему я и зачем?
Когда я был кому-то нужен?
Где моя реальность и что есть моя реальность?
Что мой сон?
Где граница между сном и реальностью?
И есть ли сон и реальность?
Вселенная - песчинка на берегу океана.
В соседней песчинке на планете Земля мы немного счастливей.
И песчинки трутся друг о друга и становятся меньше.
Скоро песчинки растворятся в воде.
И станут пустотой.
Вода заполнит эту пустоту.
Вода и пустота станут его взглядом.
Сколько лет этим соседним песчинкам?
Какая из них сон, а какая явь?
Чистая ли вода омывает эти песчинки?
Вода иногда проникает во внутрь песчинки и утром за моим окном идет дождь.
На воду океана смотрит он.
И из миллиардов песчинок на мгновение его взгляд падает на мою.
И он улыбнется ей.
Она улыбнется ему в ответ.
И над ними улыбнется солнце.
Было ли это мгновение?
Реальность - одно мгновение?
Кто они и где они?
Почему они и зачем?
Я - его сон, а он - мой сон.
А его песчинка лежит у меня на столе.
И порою мне кажется, что я - это он, а ему кажется, что он - это я.
А июльскому солнцу кажется, что оно - солнце.
Оно улыбается и точно знает, зачем оно горит, и кто его поджег.
И знает, когда его потушат.
Но это будет не скоро.
Солнце об этом не думает.
Солнце греет.

Я нашёл.
Дверь.
Очень маленькую.
Незаметную и неприглядную.
Но ту самую.
Дверь туда, где я уже был много лет назад.
Туда, где всегда солнечно.
Где всегда такое настроение.
Тревога наоборот.
Никого рядом нет.
Я одинок.
И счастлив.
Я знаю, что впереди много интересного.
Незнакомого и Таинственного.
Впереди.
Годы, годы, годы.
Ждут.
А когда я оборачиваюсь.
То вижу, что они уже идут.
Годы, годы, годы.
Гады, гады, гады.
Летят.
А за дверью.
Мечтать положено.
С пивом-вином.
На морозе.
Не мёрзнуть.
Быть плохо информированным оптимистом.
За столиком во дворе старого дома.
Сколько песен!
Перепето-перепито.
Сколько глупостей!
Не сделано.
Сколько дури!
Неизрасходовано.
Никто не жалеет.
Но всем жаль.
Я с ними.
А они со мной.
И мы - бочка.
Которую мы наполняли пивом.
Иногда водкой.
Ещё реже коньяком.
С солёными лимонами.
В прокуренной кухне.
Давай вернёмся!
Слышишь?
Осталось вино.
Весной.
А летом.
Тихий пруд с ивами.
В звездной степи.
И в пруд - не ссать.
Рыба сама вешается на крючок.
Мелкая дрянь.
Но в кастрюле - но невозможного вкусная.
С самогоном из перчинок вместо рюмок.
А если молоко у соседки.
Утром купить.
Можна умереть.
От полноты жизни.
Упасть посреди степи.
В душистый бурьян.
И умереть.
Глядя на путь молока.
В небе.
И дело совсем не в напитках.
И не в сигаретах с чем попало.
И даже не в.
Пи. Пип-пии.
Пип-пии.
Что за чёрт?
Что это, блять, за “пип”?
Что?
Это.
Это?
Пора.
Вставать, бежать, спешить.
Ругать, прощать, молить.
Пора.

2007-02-21 21:16

20 октября - замечательный день!
Я начинаю во всей полноте понимать.
Что лето уже давно прошло.
От него остались только зелёные листочки.
На самых стойких деревьях.
Но и тем приказано не долго.
Жить.
И что скоро зима.
Да.
Самая настоящая.
О которой приятно вспоминается только июльской жарой.
Зима.
Со слякотью и дождями.
Вместо морозов и снегов.
Каждый год этот день - воскресенье.
Не могу понять, почему так.
Это противоречит Календарю.
Но это именно так.
Просто Календарь этого ещё не заметил.
А прохожие этого замечать не хотят.
На их лицах уставшее солнце.
Своей зевотой оно заражает всех.
Быстрее бы сесть.
Или лечь.
Спать.
Под шум капель дождя о подоконник.
Почитать какие-нибудь глупости.
В свете лампы с зелёным абажуром.
Знаешь, такой приятный и мягкий зелёный цвет.
Успокаивает.
Из открытой форточки дует.
С улицы.
Я вдыхаю глубоко.
И чувствую это.
Что-то бесконечно грустное и доброе.
Прошедшее, но важное.
Большое и небезнадежное.
Это запах дыма.
Октябрьского.
Горят.
Листья.
Завтра ещё ближе к зиме.
Спокойной ночи.

Всего четыре буквы.
И одно слово.
Со смыслом в каждой из буков.
Это.
Маленькая, душная, но уютная комната.
Балкон с запахом сушеной рыбы.
Соседка-одиннадцатиклассница.
Свежее утро и душный вечер.
Знойный полдень.
Наглые чайки и тучные мужики.
Стройные блондинки и голенькие дети.
Холодное, но кислое пиво не освежает.
А воду пить просто не возможно.
Горькая, солёная и тёплая.
Такая же, как в море.
В зелёном, синем, сером.
В злом, легком и тревожном.
И ветер.
Настырно.
Дует, дует, дует.
Часы, сутки, недели.
Идут, бегут, летят.
Загорелый педик продаёт мороженое.
Все отдыхающие часами рассматривают его.
И знают его лицо.
Волевое, играющее глазами лицо.
Проблем нет.
Дел нет.
Есть солнце.
Есть заполняющий Мир жёлтый цвет.
Жёсткий и желанный.
Как поцелуй одиннадцатиклассницы.
Её несмелые объятия. Пугают.
Вечером футбол!
Три студента против семи мальчишек.
И мастера спорта.
Мячю достаётся от всех.
Потных, уставших, но счастливых.
А потом мокрых и солёных.
После полуночного моря.
Пиво становится вкусным.
А чипсы не такими солёными.
Народ бродит по берегу в поисках музыки.
До утра.
И всё повторяется с начала.
Завтрак. Море. Обед. Quake III. Полдник. Море. Ужин. Футбол.
Пиво. Пиво. Пиво.
Хмельные диспуты о чести, любви и рыбе.
О женской, платонической и вкусной.
Разговоры быстро надоедают.
И в дело идут руки.
Со стаканами тягучего вина.
Которое каждый день покупается.
У молодых загорелых крестьянок.
Руки тяжелеют.
Немеют ноги.
Ленивые глаза почти не двигаются.
Голову наполняют приятные воспоминания.

Я любил часто бывать в гнезде у белки.
Там всегда мило и тепло.
Даже когда за окном снег или дождь.
Но белка уже не та, что была раньше.
И те времена нельзя пока вернуть.
Я не скоро теперь услышу шорох сентябрьских листьев.
Не услышу детских голосов за рощей.
Белка состарилась, благополучно умерла и родилась теперь ягодой.
Я иногда прихожу к ней.
Мы долго болтаем.
Ей страшно после зимы родиться котенком.
Не хочет быть утопленной.
Я успокаиваю её и обещаю попросить за неё.
Рядом шуршит высокий тополь.
В конце мая он растворяет своё семя в листьях жены-яблони.
Тополь мечтает о потомках.
Но яблоня боится сказать ему, что потомства никогда не будет.
Раструб её пахнущего цветка не может натурально принять семя.
Тополь даже жаловался соседу-клёну на возможное бесплодие любимой.
В семье частые скандалы.
По ночам слышен плач безысходности.
Каждое утро идет дождь.
А днём солнце обречёно всё сушит.
Но некоторые лужи к вечеру всё же остаются.
И так неделя за неделей.
Пока по утрам не пойдёт снег.
Зима.
Кто куда!
Клен каждую зиму рождается мухой в Никарагуа.
Жрёт дерьмо бегемота в столичном зоопарке.
С ним каждую зиму ещё одна муха.
Они друзья.
Летом она - каштан на Хрещатике.
Правда, эта муха очень неаккуратна.
Несколько раз умирала она от удара хвоста бегемота.
Один раз раздавил какой-то зоолог.
Яблоня зимой тутовый шелкопряд в Гонконге.
Полетает немного бабочкой, потом куколкой ну и дальше.
Хуже всех устроился тополь.
Он рождается несколько раз за зиму бесполой бактерией в озере Чад.
Ужасно скучно и никаких эмоций.
О сексе и речи нет.
Говорил как-то, что плюнет на все и улетит.
Набирают добровольцев на экватор Марса.
Набором органических полимеров.
С хорошей перспективой развития в клетку, возможно имеющую пол.
А через десяток миллионов лет - разрешение на развитие разума.
Я отговариваю тополя.
Десять миллионов лет, по-моему, долговато.
А если двадцать?
Я обещаю что-нибудь устроить для него уже лет через сто.
Как-то к нашим ночным беседам присоединился уж.
Точнее он просто замер и слушал.
Когда мы его заметили, он уполз.
Но уже на следующий день мне довелось с ним познакомиться.
И даже немного пообщаться с ним.
Он сто лет назад познал Великое Счастье.
Он был человеком.
Правда, за что он получил такое право, я не узнал.
С его слов он обладал хорошим интеллектом.
Да и прожил долгую и интересную жизнь.
Звали его Лаврентий.
Добрую половину жизни прислуживал какому-то Иосифу.
Теперь этот Иосиф - медуза в Красном море.
В своих снах они видятся и вспоминают старые деньки.
Уж говорит, что натворили они там дел.
Испортили много людей.
Да так, что почти все, перерождаясь, умственно отставали даже от болонок.
Ну и почти всех - вшами в Индию.
Наказали обеих.
После ужа быть ему тысячу раз неоплодотворённой яйцеклеткой белой медведицы.
А бывший Иосиф не будет испытывать эмоций миллион лет.
Всё так медузами да водорослями.
Просрали оба своё Великое Счастье.
Каждую зиму я вижусь со знакомым вирусом гриппа.
Сначала он со своими летит из космоса в Азию.
Потом - куда кого занесёт.
Он - к нам.
Расскажет как дела в космосе, что нового в Азии и всё такое.
Жалуется, что становится их всё меньше и меньше.
Многих забирают людьми в Китай.
Нет там умственного равновесия - на большую площадь мало интеллекта.
Ну и уравновешивают не качеством населения, а количеством.
Вирус думает, что скоро все они получат разделение полов.
Но я точно знаю, что эту программу надолго закрыли.
Ничего ему не говорю.
Не хочу расстраивать.
Вирус с плохим настроением очень опасен.
После наших бесед он летит в город.
К людям.
Заражать.
Хвастался пару лет назад, что двоих заразил насмерть.
Когда я был человеком, почему-то очень боялся смерти.
Наверно поэтому и прожил долго.
А как умер - не помню.
Во сне.
Июньские ночи - настоящий фиолет.
Синее небо, разбавленное звёздной хлоркой.
И всю ночь - краснота на севере.
Где-то далеко шумит какая-то башня.
Её шум унылый и однообразный.
Инвариантный аккомпанемент бодрым сверчкам.
И злобному ворчанию лягушек.
Никто не спит.
Смелый сон приходит утром.
Когда солнце уже делает километровые тени.
Сверчки резко немеют.
Лягушки молча купаются.
А башенный аккомпанемент всё звучит и звучит.
Гипотетический дирижер разворачивается в сторону города.
Заводит машины, тармваи, рынки и будильники в медовых спальнях.